То, что первые вампиры объявились именно в Петербурге, — практически доказанная теорема.За три года до наступления XX века ирландец Брэм Стокер написал самый известный (и по сию пору) роман о кровососах “Дракула”. Исследователи принялись раскапывать родословную именитого румынского упыря, но, к сожалению, несмотря на сильное желание, никакими особенными “вампирскими” фактами из жизни Влада Тепеша-Пронзителя, кроме разнообразных болезненных извращений господаря отыскать не удалось. Да, сажал на кол, да, сдирал кожу с живых, да, рубил головы и прочие части тел, но это и все. Любой средневековый русский воевода дал бы сто очков вперед карпатскому “христоотступнику” (как его любили обзывать историки), вселявшему ужас в подданных.
Некоторые исследователи творчества Стокера упоминают о “петербургском толчке”, приведшем к созданию романа. Говорят, что им стала заметка в английской “Телеграф”, в которой описывалась странная история, произошедшая в российской столице в самом конце XIX века и произведшая на писателя неизгладимое впечатление.
Итак, в сентябре 1895 года город взволновали странные убийства молоденьких женщин из низших слоев: двух прачек и одной проститутки. Казалось бы — пустяк в сравнении с Ходынкой, однако жители Питера беспрестанно мусолили подробности этих дел и испуганно обменивались замечаниями, в которых частенько звучало крайне неприятное слово “упырь”, вытащенное на свет писаками грошовых листков. В чем же дело? Что так возбудило аристократов, мещан, рабочих и даже социалистов? Необычность убийств заключалась в том, что из жертв была выпущена вся кровь, а трупы в мешках сбрасывались в Неву.
“Демонические культы”, “сатанинские происки” — как только не изощрялись борзописцы, и как только не старались успокоить город власти, мол, убийства — дело рук маньяка, которого полиция вот-вот поймает.
Однако же не поймала, и убийства продолжились: в течение декабря случайно выловили из реки тела еще двух девушек, на сей раз пропавших еще летом без вести мещанок Купринскую и Желудь, и вот тогда следствие вышло на совершенно новый путь, приведший детективов в… австро-венгерское посольство, расположенное на Сергиевской (старое название современной улицы Чайковского), 10, в бывший дворец В. Бутурлиной. Этот красивый “многоступенчатый” дом, который так удачно замыкает перспективу Моховой, был отдан посольству незадолго до начала странных убийств, и дознавателям долгое время не давали разрешения подвергнуть допросу секретаря Карла Надашди, защищенного дипломатическим статусом. Однако следователь центрального полицейского управления Михаил Дмитриевич Кузьмин оказался вполне настырным служакой, и господину Надашди под самый Новый год задали вопросы о том, откуда его платок с монограммой оказался в кармане Купринской. Секретаря “кололи” в течение почти полусуток (пустячное время по полицейским меркам), но раскололи: хрупкий венгерский граф сломался быстро, а признавшись в том, что действительно убивал молодых девушек (правда, по какой причине, так и осталось невыясненным), покончил с собой в камере, куда его отвели для “отдыха” — проглотил язык и таким образом задавился.
Протоколы следствия быстро засекретили: сверху было спущено распоряжение не допустить утечки информации по этому поводу. У господина Надашди оказались влиятельные родственники, которые — так говорили — даже каким-то боком приходились отдаленной родней российскому императорскому дому. Да и обстоятельства жизни, деятельности и смерти Карла были чересчур неприятными и странными для обсуждения в свете. Обыск в его комнатах ничего толкового не дал, кроме набора странных хирургических инструментов, на некоторых из которых были выявлены очень слабые следы крови. Никаких дневников, записок или намеков — почему убийца делал то, что делал — не проявилось, и дело, что называется, “зашикали”.
Однако уже упоминавшийся следователь Кузьмин по собственному почину решил продолжить поиски причин убийства пятерых девушек. И вот что он “нарыл”.
Оказывается, фамилия Надашди (точнее, Насдашди) принадлежала очень влиятельному венгерскому роду, и Карой (в европеизированном произношении Карл) Надашди приходился пра-пра-пра…внуком Ференцу Насдашди, знаменитому “Черному герою”, мужу Эльжбеты Батори, “кровавой графини”. Вот это был удар!
История Эльжбеты Батори была известна в России не в пример лучше истории Влада Тепеша, поэтому, когда Кузьмин проговорился о своем открытии репортеру Данилову из “Вечернего листка”, тот мгновенно сложил два и два, и на свет появились “Петербургские упыри”: сначала серия газетных заметок, а затем “по их стопам” и роман, разошедшийся тиражом в 10 тысяч экземпляров в течение двух недель. В своем “исследовании” Данилов сделал дворец Бутурлиной пристанищем темных сил, а больного на голову убийцу Кароя — настоящим исчадием ада, вампиром, унаследовавшим от своей пра-пра-пра… бабки Эльжбеты тягу к купанию в крови. Графиня действительно верила в то, что регулярное омовение горячей кровью девственниц возвратит ей молодость. Число ее жертв достигало 600 человек. Однако, поскольку она была племянницей короля, ее не казнили, а заточили в подземную тюрьму собственного замка, где Эльжбета и умерла. По версии Данилова, в Кароя Надашди вселилась душа графини Батори и через него действовала, заставляя молодого человека убивать.
Кузьмин, как человек трезвомыслящий, конечно, бред своего приятеля-борзописца не ставил в грош, однако же полагал, что генетическая предрасположенность к убийствам у Надашди, разумеется, была. Михаил Дмитриевич также выяснил, что Карой упорно исследовал историю своего рода и подолгу гостил в замках Кастице и в венском доме семейства, там, где в свое время содержали графиню. По всей видимости, на некрепкие мозги Надашди история Эльжбеты произвела сильнейшее впечатление, а так как юноша особой красотой не отличался, а купание в крови, по идее, могло сделать его красавцем писаным, то парень просто решил испробовать данную косметическую процедуру, так сказать, для поправки имиджа. То ли прапрабабка подвела, то ли русская кровь венгру не подошла, но Кузьмин ответствовал, что Надашди был обычным, да еще и прыщавым молокососом (несмотря на полные 27 лет!), которого красивым нельзя было бы назвать даже спьяну.
Выжимка из статей о “Петербургских упырях” появилась в лондонском “Телеграфе” и попалась на глаза Стокеру. Однако стал ли “вампир из Бутурлинского дворца” (вообще-то это дом, однако в заметках Данилова он назван именно “дворцом”, вероятно, для пущего блезира) прообразом Дракулы или все-таки Тепеш еще раньше завладел фантазией ирландца — неизвестно. Но питерская версия появления на свет самого знаменитого вампирского романа не менее интересна, чем трансильванская.
Как вы считаете?..